Быль о Вилии-реке

 

Поэма публикуется по предложению  автора

Галдыцкого Евгения Викентьевича

 

Если любишь свою сторонку,

Писано не для красного словца.

Не откладывай в сторонку,

Дочитай быль до конца.

 

 

Жил я на речке небольшой, в народе славилась красой,
Не глубока, но широка, к себе тянула рыбака.
Туриста, дачника порой, или истомленных жарой
Прохожих холодком манила, водой своею всех поила,
За что не требуя наград, и всякий был той речке рад.
 
Но были всё же люди злые, бросали в речку пни гнилые,
Бутылки, банки и отходы, что недоедены в походе,
Себя ни разу не спросили, ведь вред природе приносили:
- Зачем я так и почему? Потом придётся самому
Здесь отдыхать или рыбачить. Видать, нельзя так больше значит.
 
Река, всего не замечая, текла спокойно, величаво,
От солнца зеркалом слепила, при ветерке слегка рябила.
Ночами месяц выплывал и в реку рог свой окунал.
А звёзды в тёмной вышине себя искали в глубине.
Найдя, как видно но всему, реке моргали потому.
 
Когда вдруг буря налетала, и речка словно закипала,
О берега крутые билась, из берегов уйти стремилась,
Гоняла волны, как орду, глядишь, так можно и беду
Себе накликать, милый друг, если в реку полезешь вдруг.
Будь то лодка или плот - всё теченьем унесёт.
Текла река спокон веков, друзей имела и врагов,
Но всем платила лишь добром, будь ты другом иль врагом.
Редко случай, но бывал, кто-то в речке утопал.
Тот на лёд некрепкий лез, а иного сманит бес.
Речку тут не обвинить, осторожней надо быть.
Тонул и я когда-то тоже, как вспомню, муравьи по коже.
 
От речки был я без ума. Весна будь, лето иль зима,
Плескался в ней, рыбу ловил, с ней разговоры заводил.
Обиды, радости, печали вдвоём мы с ней переживали.
С тех пор прошло немало лет, я помню данный мной обет
Всё рассказать, река, о Вас. Итак, начнём печальный сказ.
 
Большой была моя семья: пять братьев, мать, отец и я.
В округе знал я каждый куст, чей огород, сад ныне пуст,
Где нет ни груш, ни огурцов после налета молодцов.
Где, у кого худой плетень, где у отца висит ремень –
После визита в чужой сад готов лизать мой красный зад.
 
Но не ремень был страшен мне и не дубы, что в глубине
Моей реки лежали сплошь. Страшнее был, кидая в дрожь,
Подвал сырой и тёмный ход. Молва ходила: там проход
Идет под речку, а потом - конец его под тем холмом,
Что по ту сторону реки, там в бурю светят огоньки.
 
Я огоньков тех не видал, хотя там много раз бывал.
Те огоньки - слёзы из глаз, о том позднее будет сказ...
Давным-давно кузнец жил там, да и теперь железа хлам
Находит путник иногда. Большое горе и беда
Когда-то здесь произошло, но всё быльём позаросло.
 
Речку эту, где жил я, в округе все зовут Вялья.
По карте Вилией зовут. О ней в народе песнь поют,
Слагают сказки, стихи есть. Всё это можно перечесть
По пальцам, хватит и руки. Никто не знал, что у реки
Быль есть, хочу всем рассказать всё, что о ней пришлось узнать.
 
Начну с начала, всё как было, а если память изменила,
Прощенья сразу попрошу, если не так что опишу:
Жара была - начало лета. Пели жаворонки где-то.
Увидеть их мне трудно было, над горизонтом тучка плыла
В зените солнышко стояло, как диск златой оно сияло.
 
Тогда мне было лет семнадцать, и как за старшими угнаться
На сенокосе было мне, косцы, как будто на войне,
В шеренгу выстроятся все и на широкой полосе
Всё на пути своём сметали, как будто саблями махали.
Был для меня покос не святки, лишь не подрезали бы пятки.
 
С утра и я махал косой, пока трава была с росой.
К обеду мне невмоготу даже смотреть на красоту,
Меня вокруг что окружала. В груди моей что-то дрожало,
Коса мне стала тяжела, слегка кружилась голова,
Лицо вспотело от жары, а с речки крики детворы,
Большого дуба тень вдали под свой шатер меня звали.
 
Так, по нескошенному лугу побрёл к тому большому дубу.
Один средь луга дуб рос тот, ему уже не мало сот,
Как видно, лет уж миновало, о том река лишь только знала.
Но всё в секрете берегла, она сказать ведь не могла,
Что здесь когда-то было, природа речью её не одарила.
 
В тени под дубом распластавшись, ему, как батюшке, отдавшись,
Прилёг в прохладную траву, себе представил наяву
Я образ девушки любимой. Уж больно мне казалась милой
В те годы девушка одна - Лилией звалась она.
Немного расскажу о ней, первой зазнобушке своей.
 
На проводах её я повстречал, на службу друга провожал.
Дело было по весне, когда любовь пришла ко мне.
На вокзале тьма народа, песни, шутки, хороводы.
Это дело всем привычно, воинам будущим отлично
Все желают прослужить и по дому не тужить.
 
Прячут девушки слезу, у всех немного есть в глазу.
Заливаясь, пел и я. Знал, что очередь моя
Вот уже не за горами. Через годик с сапогами
Породниться надо мне, верно послужить стране.
Раз здоров душой и телом, считай службу первым делом.
 
А солдат у нас в почёте, будь ты в танке иль пехоте -
Верно Родине служи, присяге делом докажи.
Быть солдатом не грешно - не служил, тут и смешно.
Но какой быть может смех? Не служить, наверно, грех.
Защищать кто будет нас? Я спросить хотел бы вас.
 
Что ж, отвлёкся я чуть-чуть. Ничего, другие пусть
Помнят заповедь мою, что за Родину свою
Надо с верностью и честью на своем рабочем месте
Иль на службе постоять, было вольно чтоб дышать.
Чтоб тот дуб стоял века, чтоб текла моя река.
Чтоб всегда был мир и лад - для того нужен солдат.
 
Дальше дело было так. Друг, сердечных дел знаток,
Подтолкнул меня слегка, мне хватило и кивка
Головы, и я увидел, бог глазами не обидел.
В стороне от всех одна девушка стоит. Она
В нашу сторону глядела. Взгляд поймав мой, покраснела,
От перрона отошла, повернулась и пошла.
 
Пожелав удачи другу, я ещё разок по кругу
В хороводе отплясал и вслед за нею поспешал.
Хмель с меня, как ветром сдуло, сам не знаю, что толкнуло
Вслед за ней пойти тогда. От веселья и следа
Во мне совсем уж не осталось. В ногах почувствовал усталость.
И, наконец, когда решился к ней подойти, я извинился.
За то, что уже долгий час, хожу за ней, не сводя глаз.
 
Она смутилась, но простила. Увидел я, насколько милы
Лицо её, глаза её. И сердце в первый раз моё
В груди так ласково пропело, потом куда-то улетело.
Назад вернулось и опять... Никак не мог я удержать
Его в груди, но слава богу, оно утихло понемногу.
 
Неземной той красоты я помню и теперь черты
Её лица, тот светлый волос и чуть с картавинкою голос.
Две ямки прямо на щеках, всегда улыбку на устах,
Пушок над верхнею губой и брови светлою дугой.
На шее родинку, как мак, и всё - влюбился я, никак.
 
Наверно, то и есть любовь, когда по венам твоим кровь
Качает сердце взад–вперёд, и кто его там разберёт,
Конец любви где, где начало. Если при встрече застучало
Оно иначе чуть в груди, любовь тогда уж точно жди.
Всё испытал я на себе, чего желаю и тебе.
 
В ту ночь гуляли до утра, и что домой идти пора,
Не раз об этом вспоминали, а всё ж до зорьки прогуляли.
В саду вдвоём, в руке рука, а по весне ночь коротка.
Шутили, бегали, смеялись и целовались, целовались...
Мы о любви не говорили, от счастья про неё забыли.
 
Летят года, мне много лет, и огляделся - я уж дед.
Имею внука-шалуна и с проседью моя жена.
Люблю её за доброту, за нежность, чуткость, красоту.
За ум её и за глаза. Даже, порой, когда слеза
Блестит на солнышке игриво. Люблю, как по утрам лениво
С постели долго не встаёт, когда хандрит или поёт.
 
Люблю, как сидя за столом, меня разглядывает тайком.
А взгляд поймав мой, чуть стыдится, но вновь подглядывать стремится,
И всё во взгляде этом есть: любовь, надежда, вера, честь.
Прости меня, жена и бог, супружеский не нарушал я долг.
Но всё же первая любовь, меня волнует вновь и вновь.
 
К закату солнце покатилось, над речкой эхо прокатилось.
Шмель жужжит в густой траве. От дуба листья в синеве
Ветрик слабый чуть колышет, луг испариною дышит.
Задремал я было чуть, пора вставать, но лень - аж жуть.
Ведь такая блажь вокруг, что захватывает дух.
 
Хватит в облаках витать! Что былое вспоминать,
Надо идти делать дело. Там в лесу кукушка пела.
Решил было загадать, сколько лет осталось ждать
Мне своей невесты и…, провались на этом месте,
Петь кукушка перестала, …не по себе мне как-то стало.
 
С досады я пошел к реке, там сел на вымытом песке,
Я ею любоваться стал, на тот берег с грудой скал
И прибрежными кустами. Солнца освещен лучами,
Рыбак по берегу прошел и скоро место тот нашёл.
Присев в тени под ивой, закинул удочку лениво.
 
На луг с обеда шли косцы, за ними женщины-гребцы
С граблями сено ворошить. Пора и мне идти косить.
Но искупаться я решил, потом чтоб было больше сил,
Кабы от старших не отстать, всем хотелось доказать,
Что косец я не последний и не зря в покосе средний.
 
Разделся я и с ходу, нырнул в холодну речки воду.
Руку и ногу мне свело, теченьем быстро понесло.
Не знаю было что потом, лишь помниться, что ртом
Хватал и воздух, и воду. Так вот какую мне беду
Кукушка коротко пропела, взмахнув крылами, улетела.
 
Очнулся я на берегу, надо мною дед, в дугу
Согнувшийся, стоял и всё меня качал, качал.
Потом в глаза мне посмотрел, заулыбался, рядом сел.
Меня давила тошнота, внутри как будто пустота,
Мне холодно, как в ночь, и от меня сознанье прочь.
 
Уснул я, а когда я спал, дедок зря время не терял.
Меня укрыв, ушёл на плёс, с другого берега принёс
Мою одежду, брусок с косой и ждал на берегу босой,
Подставив солнцу свою грудь. И жизни долгий-долгий путь
Пред ним предстал в его очах. Так, греясь в солнечных лучах,
Дедок решился наконец (всему ведь должен быть конец):
 
- Жизнь я прожил не по найму, пора поведать свою тайну,
Что из глубин веков седых, пусть быль-легенда та для них
Достанется от нас, всё расскажу ему сейчас,
А он пускай решает сам... По щеке деда и усам
Слеза скатилась на колени, а от ближайшей ольхи тени
Коснулись моего лица - проснулся, как словно в новый мир вернулся.
 
Дай Бог здоровья рыбаку, я жив, опять свою реку,
И дуб, и луг, и синеву снова вижу наяву.
По ту сторону реки свой бредень тянут рыбаки.
Косцы прошли второй прокос, лошадка тянет сена воз.
В обрыве ласточки гнездятся, и детвора пришла купаться.
 
Бобер проверил мощь хвоста, из-под ольхового куста
На гладь реки, потом в лозняк шустрых утят проплыл косяк.
Кулик копошится в песке, а в прибережной осоке
Лягушка, выпучив глаза, сидит, блестя как бирюза.
Здесь каждому ниспослан рай, летай себе, плыви, ныряй.
 
Как милы сердцу эти дали, и знаю, вы не раз видали
Всю эту речки красоту, когда, порой, невмоготу
Даже рукою шевельнуть, чтоб тишь реки не испугнуть.
Вокруг спокой и тишина, лишь тихо плещется волна.
Чуть ниже дедушка сидел и пригорюнившись глядел
На поплавок, может дремал, глаза я деда не видал.
 
Но дед не спал и оглянулся, кряхтя, на бок чуть повернулся,
Полез в карман, достал кисет (из хуторка был этот дед).
Жил одиноко за леском, его все звали «Кулаком».
Когда-то, видно, жил богато, большое лишь гумно и хата –
Всё, что осталось от богатства, виною равенство и братство.
 
Звался он Данюш Антони. Не раз, бывало, наши кони
Ночью сбегали с заперти, но зная, как нам их найти,
Гурьбой спешим к тому леску, их с гиком гнали по песку
Домой, по речки берегу. Паслись они там на лугу,
Щипая травку не спеша, за домом деда Данюша.
 
Уже косцы ушли по хатам. Мужик, ругаясь благим матом,
Он через речку правил лодку. И табака набрав шепотку,
Дед мне бумажку предложил (тогда ещё я не курил),
А он со смаком затянулся, дым по-над речкой потянулся.
И начал дедушка рассказ, был долог его грустный сказ.
 
Он прерывал его не раз, когда с потухших его глаз
Слеза катилась по щеке, уж больно предан был реке
Дедуля этот с хуторка, сестрой была ему река.
Он шепеляв, беззубый был, но по сей день я не забыл
Тот голос старческий, приятный, был он мне милый и понятный.
 
«Вот ты, внучок, теперь тонул и имя речки помянул.
Я знаю, ты его не знал, на помощь девку, видно, звал,
Когда с тобой беда стряслась. Ведь речка Лилией звалась!
Всё расскажу тебе сейчас. И будет долгим мой рассказ.
Ты быль послушай до конца про удалого кузнеца,
Про его жену и сына, про Каштеляна Радзивилла.
 
Про Смургонь и нашу речку. Скоро мне поставят свечку
И исчезнет эта быль, как ветром поднятая пыль.
О чём скажу - это не сказка, с тайны пусть спадает маска.
Нет для кого держать секрет и отпущу ее я в свет.
Ведь что толку в том секрете, когда о нем не знают дети.
Сына ты напомнил мне, он погиб на той воине,
Что случилась в сорок первом. И на фронт с призывом первым
Добровольцем он ушёл, до Германии дошёл.
Немец там его убил, я похоронку получил.
Не загинь сын в той войне, внука подарил бы мне.
 
Вместо внука ты мне будь, что скажу - не позабудь.
Расскажи честному люду, пусть все знают и повсюду.
На чужой ли стороне иль в родной своей стране
Не забудут тое горе, что давно уплыло в море.
Ведь без истории, мой внук, нашим людям как без рук.
 
Много горя вынес люд, лишь теперь уже поют
Песни новые и в лад, а я помню, стар и млад,
Пели только про разлуку, про печаль, тоску и скуку.
Наживали горб и грыжу, но сейчас, по всему вижу,
От народа нет секрета, и теперь пускай быль эта
Станет ведома народу, моим предкам, мне в угоду.
 
Это мне поведал дед и с меня же взял обет.
Дело было в старину, ведь пришлось и самому
Слово прадеду давать, что и он будет молчать.
Так мы все спокон веков избежать смогли оков.
Лишь теперь, вкусив свободу, быль пусть скажется народу».
 
Поплавок чуть шевельнулся, постояв, опять качнулся.
Под теченьем задрожал, а потом совсем пропал.
Не спеша, без суеты, обошёл дедок кусты.
Вмиг удилище в дугу, замер дед на берегу.
Сам себе что-то шепча, тянет к берегу леща.
 
Под его подвёл сачок, всё готово. На крючок
Нанизал дедок приманку, а леща в большую банку.
Раза три перекрестился и на место опустился.
Ещё немного помолчал, что-то тихо промычал.
Овода согнал дед с плеч и продолжил свою речь:
 
«Люди кажут, что болтать это не мешки таскать.
Но вспоминать мне нелегко, конец рассказа далеко.
А хочется припомнить всех, свидетелей дней давних тех.
Тогда мне было десять лет, когда поведал быль мой дед.
Тебе хочу всё передать, может, ты сможешь записать».
 
Я слушал дедушку, как Бога, и знал, заказана дорога
Ему уже к своим отцам. Вот почему дедуля сам
Так медля говорить спешил. Думая так я согрешил,
Но глядя дедушке в глаза, пробилась у меня слеза.
И, ближе к дедушке подсев, я слушал вновь его распев.
 
Он вёл рассказ свой от души. Тогда здесь жили Данюши.
С незапамятных времён, при эмиграции племён,
С далёкой сербской стороны (Зенович тоже с той страны),
Предки дошли до замка Крево, а здесь селенье Данюшево      
Обосновали средь лесов. Ведётся род мой с тех часов.
 
Один остался я теперь, мои все предки, я, как зверь –
Века обложены флажками, гонимы князем и панами,
Царём, помещиком, фашистом, а в конце и коммунистом.
И теперь не возьму в толк, за что отмерили мне срок?
За труд под потом, за мозоли - мне десять лет, могли и боле.
 
Но я не злюсь на наши власти, а что роптать, ведь все напасти
Ведутся с давних тех часов, откуда отзвук голосов,
И детский плач, и матерей из матушки-земли грудей,
Я часто слышу по ночам, и в темноте к моим очам,
Как вид не сеяного поля, всплывает предков моих доля.»
 
За тучку солнце закатилось, природа сразу оживилась,
Жара чуть спала. На лугу молодицы стог к стогу
Скирдить сено завершали, словом-шуткой приглашали
На вечёрки молодца, песням не было конца.
А кругом, насколько глаз, воздух чистый, что алмаз:
«Быть дождю, - сказал дедуля, - слышишь, пчелы, словно пули
Заспешили, знаю точно, им придётся сверхурочно
Потрудиться до темна. Завтра дождь - и им сполна
Отдохнуть можно в семье, чисткой заняться в улье».
Много мне сказал примет, дружен был с природой дед.
 
Я и сам теперь могу, видя радугу-дугу.
Утром, вечером, в обед разгадать секрет примет.
По закату, по восходу, по числу, неделе, году,
Будет дождик иль туман. Не пророк я, не шаман,
Но много знаю тех примет, а поведал их мне дед.
 
«Надоел тебе я сказом», - подморгнул дедок мне глазом,
В усы седые улыбнулся, позевнул и потянулся,
Вновь зевнул, крестя свой рот. За ольхой водоворот.
Мы туда скосили глаз, там уже в который раз
Что-то плёснуло слегка, разгоняя дробь-малька.
 
«Щука, видно, живёт там, жерех больше по мелям
Мелочь бьет своим хвостом, оглушив, хватает ртом.
Не судак, конечно, это. Этот любит много света,
Средь реки, где быстрина, там и ловит келбуна».
Солнце уж висит над лесом... Слушал деда с интересом...
 
«Здесь, при Зеновичах-князьях, крестьянин правил на полях.
Имел прибыль и оброк вносил исправно, точно в срок.
Ходил в костёл, молился Богу, была и церковь. Синагогу
Еврей построил из Смургони (назвал так город наш Антони),
Был известен даже в Вильно, цех был кирпичный и коптильня.
 
В лесу стояла смолокурня, была большая винокурня.
Корчма, две мельницы. В пруду сазан плескался по пуду.
В лесах водился разный зверь, то было раньше, а теперь,
Нет ни медведя, ни зубра. Бывало ночь всю, до утра
Олень трубил во время гона, рога-красавцы, что корона.
 
Отрекся от лесного трона. Прекрасную свою корону
Отдал безропотно в музей, теперь лишь там ее глазей.
Амбары, полные зерном и лавки с утварью, сукном
Забиты были до отказа. Не болели дети сглаза.
В почёте были старики. Торговый люд из-за реки
Тянулся в здешние места, тогда здесь не было моста.
 
А был лишь брод и лодок много, и всех сюда вела дорога.
Сюда, где город наш Смургонь. Одна беда – и смрад, и вонь,
Что ветром гнало над рекой, порой тревожили покой.
Здесь был кожевенный завод, давал не малый он доход,
Но чистоту прибрежных вод он загрязнял из года в год.
 
Костёл, церква и синагога, всё с помощью людей и Бога,
Послали просьбу Богуславу, и князь нашёл на всё управу.
Завод был роздан по дворам и не в убыток скорнякам.
Уладилось всё тихо, мирно, а вся округа, вплоть до Вильно,
Место Смургонью стала звать (от слов, смурод и – ясно - гнать).»
 
- Я это к слову, - дед сказал, опять наживку нанизал.
Пришла рыбёха на уловку, мы не заметили поклёвку.
«Такой была наша Смургонь. Не раз потом её огонь
Лизал дотла. И головешки, трубы печные, словно вешки,
Чернели, душу холодя, под снегом, струями дождя.
 
Но вновь из пепла поднималась, от шведа, немца отбивалась.
Даже француз - Наполеон, когда с Москвы отступал он,
Костёл в Смургони посетил и снова город нам спалил.
Кто только здесь не побывал? И всяк нас жёг и убивал.
Всё ж люди сильные тут жили, своей свободой дорожили.»
 
Солнце вышло из-за тучки. На песке коровьи кучки,
К ним спустился жук навозный, за леском пастух колхозный
Протрубил в витой рожок, аист сел на бережок.
Тревожно чибис закричал, видно, кто-то напугал.
Там по тропинке вдоль реки несли сети мужики.
Перекинув через палку, под куст присели выпить чарку.
 
Кликнули нас издалека. Верно молвят, рыбака
Рыбак приметит за версту. Дед ругнулся в пустоту.
Но как-то тихо, не по злости, им сказал, что поздно в гости.
На ночь глядя, нам идти. Потом придётся им вести
Его домой, не близок двор, свой у нас тут разговор.
 
«Я всё к тому веду, внучок» - дед молвил, выцелив крючок
Из пасти среброго язя, - ведь не паны, и не князья,
И не французы, немцы, шведы, и не татары - помнят деды -
Что чрез места наши прошли и тут смерть свою нашли,
Не брали столько жертв и сил, сколь взял с нас Михал Радзивилл.
 
Триста лет назад тому (известно мне не одному)
Наша земля и что здесь было ушло под полог Радзивилла.
Каштелян Михал Казимир прослыл потом на целый мир
Своей жестокостью и славой, коварством, местью и управой
Над народом и врагом. В были есть правда и о том.
 
Вся немилость, вся опала конец имеет и начало,
Как тропки все, как всякий шлях. Так, при Несвижских князьях.
При их дворе на службе, поневоле, не по дружбе
Кузнец-умелец состоял. Он днём ковал, на ночь гонял
В ночную княжьих лошадей, в почёте был среди людей.
 
Научен делу был отцом, сам красавцем-молодцом.
По силе равных не имел. А что ковать - он бы сумел,
Как тот Левша, что блох ковал и себе славу наживал,
Получше чудо сотворить, но не пришлось ему пожить.
За любовь, веру и свободу попал Михалу не в угоду.
Из наших мест ещё мальцом он вместе со своим отцом,
За долги, вместо оплаты, в Несвиж отдан был магнату.
Неволе близок был конец, но умер вдруг его отец,
Отработав долг чужой, так, не вернувшись в край родной,
Остался его сын-талант, не отпускал его магнат.
 
Радзивилл начал хитрить, чтоб кузнеца заполучить.
Нужен ему такой кузнец, тот по металлу был творец.
В его кузнечной мастерской заказ был выполнен любой,
От гвоздя, швейной иголки, до кольчуги и двуколки
Смастерит любой заказ, глянешь - радуется глаз.
 
В округе не было строенья, где бы рук его творенья
Не находилась по сей час, вещи есть - дошли до нас.
Рыцарь, празднуя успехи, благодарен за доспехи,
Что кузнец ему ковал. Латы, шлем его спасал
От стрелы, копья, меча, нанесённого с плеча.
 
На турнирах иль в бою, тот был спокоен за жизнь свою.
Изъяна в тех доспехах нет, чему дивился викинг-швед.
Итак, кузнец в то время жил не здесь, где-то город Несвиж есть,
Там резиденция князей, где, говорят, теперь музей.
Палац, та кузница, дворы сохранены до сей поры.
 
Там был театр, имел успех. В театре для вельмож утех
Была актёров труппа, хор, гостей что тешили и двор.
Среди певцов, чтецов-талантов, шутов, дворовых музыкантов,
Слепя всех станом и красой, чистым голосом, косой,
Что ниже талии спускалась, одна актриса выделялась.
Гостей пленила красой своей, Лиля имя было ей.
 
Всегда приглашена была к гостям, в час званного стола.
Играла роли, песни пела, и слава с песней той летела,
Как соловья трель-пенье звонкое на Великое Княжество Литовское.
Не раз князья и кавалеры, принцы, шах не нашей веры,
У Михала выдать за себя просили, может, и любя.
Её не спрашивал никто - воля господская на то.
 
Было известно Богуславу, что Лиля по душе Чеславу,
Так имя было кузнеца. Быть любви той без конца,
Не будь те злые перемены, интриги, заговор, измены.
Всё это позже, а пока не поднималася рука
У князя той любви мешать, и только он всё мог решать.
 
Они дружили ещё с детства, дразнили их, жених-невеста,
Детишки, бегая гурьбой, но дружба не разлей водой,
Переросла в любовь большую, любовь сердечную и тую,
Любовью чистой что зовется. Тебе, внучок, тоже придётся
Любовь встречать лишь на двоих, пусть она будет, как у них.
 
Как та, любовь бывает редко, она не сломанная ветка,
Что от ствола отделена, завянет, высохнет она,
А дереву, ну хоть бы что. У них любовь совсем не то.
Жизни не знали друг без друга (об этом знала вся округа).
Они любовь и не скрывали, всю жизнь быть вместе слово дали.
 
Осталось только на поклон пойти до князя, но вдруг он
Ушёл из жизни в мир иной от ран, полученных войной.
Нарушен был покой, уклад, между роднёй пошёл разлад.
Междоусобица пошла, как туча с неба снизошла.
Накрыв собою весь окрест, в могилу лишь был вставлен крест.
 
И вот настали времена, они как мор или война.
Мы перешли под Радзивилла, качнулось всё, и жизнь не мила.
Держал народ он в кабале, всё меньше хлеба на столе
У люда бедного бывало, к весне и вовсе не хватало.
Пошли болезни и нужда, и распоясалась вражда.
 
Зло, как ворона крыло, собой весь свет заволокло.
Был нарушен лад и мир. Жестокий, хитрый Казимир
На Смургонь руку наложил, хотя здесь род его не жил.
Сюда бежал Чеслав и Лиля от самозванца Радзивилла.
Готовил им разлуку барин, теперь над ними он хозяин.
 
Всему чинил свою управу. Кузнец отправлен был в Варшаву
К родне, с обозом и письмом, в котором сказано о том.
Что глаз с умельца не спускать, его работой загружать:
«Он всем нам славу принесёт, пускай творит там и куёт.
Когда улажу дела здесь, тогда назад вернётся Чесь».
 
На полдороги, в тот конец, бежал с обоза наш кузнец.
А по утру лишь солнце встало, и на траву роса упала,
Обход обоза вела стража, тут прояснилася пропажа.
Шум поднялся на весь стан. Исчезли лук и стрел колчан.
Из продуктов, что воз вёз, многое кузнец унёс.
 
В Несвиж послан был гонец, мол, бежал в пути кузнец.
А в Несвиже в это время Радзивилловское племя,
Созвав в гости весь свой род, к власти празднует приход
Каштеляна Казимира, и не видно конца пира.
С Ковно, Вильно и Варшавы, в честь его нечистой славы.
Понаехало гостей, вин там всяких, только пей.
Пир горой уж две недели, много выпили и съели.
Но хватит пьянок и веселья, час настал для развлеченья.
Для охоты день отпущен, с гиком зверя били в пуще.
День рыбы ждали на суху, потом все кушали уху.
Под музыку всю ночь плясали, назавтра до обеда спали.
 
А день третий для потехи, для любви и для утехи.
Было всё там: смех и розы, были стоны, плач и слёзы,
И распутство, и любовь, ласки, пролитая кровь…
Кто-то гнев свой не сдержал, и в ход пущен был кинжал.
Но всё уладилось сполна застольной чарою вина.
Пропита совесть, нет стыда, кому потеха, кому беда.
 
Михал тоже был в ударе, веселясь, в винном угаре.
А гостей чтоб удивить, велел Лилю пригласить.
Слугам отдан был указ, чтоб явилась сей же час.
Ждал напрасно Радзивилл, Лилии и след простыл.
На территории двора её не видели с утра.
 
В гневе страшен он и лют. Ещё не знал дворовый люд
Всю жестокость Радзивилла, многим станет жизнь немила.
Розданы всем были плети, были биты даже дети.
Получили все сполна: прав, не прав - норма одна.
Двадцать каждому плетей. Развлекал он так гостей.
 
Страже отдан был приказ: через сутки, час у час
Беглянку надо отыскать, - «Сам решу как наказать».
В сей же миг во все концы, были посланы ловцы.
Только стало вечереть, облетела весь двор весть.
Мол, поймали ту беглянку, лесник прятал её в баньке.
 
Лилю заперли в темнице. Лесника - пруда водица
Приняла в свои объятья, под Каштеляновы проклятья.
Так чиня для всех расправу, наживал дурную славу.
Не прошло ещё и суток, разгоняя кур и уток,
В хлопьях пены, вся дрожа, чуть успели сторожа
Открыть ворота для гонца, лошадь стала у крыльца.
 
И с похмелья, ещё пьян, гонца принял Каштелян.
Тот доложил, к ногам упав, что сбежал кузнец Чеслав.
Оттолкнув гонца ногой, приказал: «Любой ценой
Кузнеца со света сжить!» Для себя велел расшить
Новый плащ своим гербом, больше думая о том,
Что скоро рыцарский турнир, а там закончиться и пир.
 
Сохранить чтоб свою честь, оставил всё пока, как есть.
В завершенье всего пира, наступил и день турнира.
Отстояв молебен в костёле, свита двинулась на поле,
Там готово всё уже, где на высоком стеллаже
Сцена, держат их подмости. Вся родня, а также гости
Порасселись, ждут турнир. Слово взял сам Радзивилл.
 
Рыцарей поздравил всех. Кому сопутствует успех,
Кто в турнире победит - он того и наградит:
«Не земля то и не злато, у Вас самих всего богато.
Необычен этот приз, будет он для всех сюрприз.
С богом!» - всех перекрестил. Речь закончил Радзивилл.»
 
Уж солнце село на макушки, то тут, то там поют кукушки
В березняке, в ближнем леске. Голос их по всей реке
Эхо с берега на берег катало, просто так, без денег.
Парило. Дед был прав - к грозе. На берегу в густой лозе
Несмело начал соловей. Он для соловки пел своей.
 
Невзрачный этот ухажер, а у рыбы пошёл жор,
Ведь так всегда перед грозой, когда над тихою водой
Мотыль летит против теченья, для рода ищет продолженья.
Спустились ласточки к воде, им недостатка нет в еде.
Крылом касаясь тихих вод, нетрудно им вскормить приплод.
 
Чешуёй сверкая, уклея с воды хватает мотыля.
Парит, потеешь как в мешке. Букашки прячутся в песке.
Дождя природа ждёт, по всем приметам он придёт.
Вихры над речкой заиграли, на плёсе пыли столб подняли.
А клёв действительно пошёл, дед от рассказа чуть ушёл.
 
Заговорил вдруг о погоде, об изменениях в природе:
«Почему речка обмелела? Болота сушат неумело.
Нельзя спускать влагу с болот, давно пора наоборот
Мелиорацию прикрыть, канавы снова все зарыть.
И когда только поймут, ведь речки из болот текут.
 
Какие были сенокосы! За лето брали три укоса.
Ещё при памяти моей, в лесах сосновых глухарей
Охотник промышлял, и помню, как ещё гонял
Я стрепета, перепелов с пшеницы, жита и овсов.
Журавль гнездился на болоте, теперь клич чутен лишь в пролёте.
 
Слетался тетерев на ток. С поросших аиром проток,
Пугая баб и детвору, стонала выпь в ночь, поутру.
Теперь не слышно её рыка. Росла здесь клюква и брусника.
И все, кому только не лень, даже с соседних деревень
Тут брали ягоду кошами, всё загубили это сами.
 
Некого теперь винить, земля не будет нам родить,
Коль отнестись к ней без ума. Природа всё решит сама,
Где быть болоту, речке плыть, когда зиме и лету быть.
Какой сегодня быть погоде - ведь всё завязано в природе.
У неё свой круговорот, не надо наших ей забот.»
 
За лес светило закатилось, нал лугом туча появилась.
Вдоль горизонта уж видна, сверху блестит, снизу черна.
Подуло с луга ветерком, обдав нас свежим холодком.
Собрал дедуля свою снасть, а рыбу, прежде чем покласть
В рюкзак, мне отдал пол-улова, сказав, что завтра словим снова.
 
«Ведь завтра вроде выходной», - сказал Антони, смыв водой
С рук чешую и рыбью слизь. «Ты, внучок, не поленись,
Если сказ мой интересен, праздник завтра, день воскресен,
Приходи опять с обеда, расскажу, дослушай деда.
Вся суть были впереди, а теперь домой иди.
На сегодня, значит, хватит. Видишь, туча быстро катит,
Уж треть неба захватила, знаешь, внук, какая сила
В этой туче поместилась? Тебе просто и не снилось.
Сколько в ней воды, заряда, не несет ли она града?
Что-то сильно посвежело». А вдали уже гремело.
 
«Буду завтра я в костеле, и ты иди, не надо в поле,
Аль на луг тебе ходить, там полоть или косить.
В праздники - великий грех, а воскресенье не для потех.
Обращаться надо к Богу, не забывай в костёл дорогу.
Молитва к Богу не наскучит, костёл плохому не научит.
 
За шесть дней он свет создал, на седьмой же отдыхал,
И нам тоже наказал». Дедок рюкзак свой завязал.
Низко речке поклонился, ко мне снова обратился:
«Внучок, пойду, ходьбы полчаса. Захотелось что-то кваса.
Есть квасок дома на славу, кладу туда свою приправу,
Корешки там и медок» - мне хитро подморгнул дедок.
Понял я его намёк, обещал, что буду в срок.
«А ты пораньше постарайся, ко мне на хутор завитайся».
Разошлись мы перед бурей, я домой помчался пулей.
Дед к себе на хуторок поспешал и не промок.
 
Рассчитал дедок всё точно, успел закрыть лишь ставни прочно,
Хлынул дождь как из ведра. Потом притих и до утра
В небе молнии и гром, озаряли всё кругом.
Узналось многое в тот день, знал, что завтра мне не в лень
К деду на хутор завитать, что было дальше чтоб узнать.
 
Спалось плохо мне в ту ночь, сон ушёл от меня прочь.
То в сознанье, то во сне думалось и снилось мне
О тех далёких временах, о той были, что в веках,
И что веками была скрыта, дедом Антони не забыта.
Не случись со мной беда, исчезла б быль та навсегда.
 
А в воскресенье, в час обеда, я был на хуторе у деда.
Дед квасом чудным угостил, сколь жил, живу - ещё не пил
Такого кваса никогда. Как жаль, что я тогда
Рецепт у деда не спросил. Помню, был корень девясил.
Ещё какая-то травичка, хлеб, мёд, криничная водичка.
 
Пробовал потом не раз я приготовить такой квас.
Но всё напрасно, был секрет, который ведал только дед.
Мы обошли его хозяйство, невелико было богатство:
В сарае пара поросят, гусыня, семеро гусят.
Шесть кур, петух и Вася - кот, ульи для пчёл и огород.
 
Там накопали мы червей, дед вынес удочки с сеней.
Под рыбу жестяную банку, достал из погреба приманку.
Та была с вечера готова. Меня дедок зазвал в дом снова.
Из сот откушали медку, на травах выпили чайку.
Вместо замка приставил палку и ушли мы на рыбалку.
 
После дождя всё изменилось, природа вся омолодилась.
Ожил луг, позеленел, ствол берёзы побелел.
Пахнет в воздухе озоном, поют птицы шумным звоном.
В пруду квакают лягушки. Луг сырой и пчёлы, мушки
Не кружатся над цветами, солнце скрыто облаками.
 
Кругом парит и тишина, лишь за рекой в лесу желна
Голос резкий подаёт, и всё чего-то словно ждёт.
«К ночи снова будет дождик, видишь, все цветы в бутончик
Пособрали лепестки. Ещё польёт, в лесу грибки
Пойдут расти, где мох, иглица», - молвил дед, свернув к кринице.
 
У криницы снял фуражку, попил, наполнил водой фляжку,
Помолился и сказал: «Здесь когда-то крест стоял.
Уже при памяти моей, Советы срубили крестик сей.
У меня дома он хранится, на чердаке так и пылится.
Боюсь назад его вкопать, опять ведь могут поломать.
 
Умру, осталось жить немного. Мне, внучок, ты, ради Бога,
На холмик крест тот положи и на табличке укажи
Для прохожего очей, что здесь из рода Данюшей,
Унижен всеми, но не Богом, прах покоится Антони.
За униженья всех простивший, но быль о речке не забывший».
 
Под горло ком мне подкатился, больше дедушка стал мил.
Я понял многое в тот час. Он говорил, ничуть не злясь
На белый свет и на людей, и из его тощих грудей
Одно добро лишь исходило, пусть мне всего семнадцать было,
Но понял я, всё то добро к нему от Бога снизошло.
 
Еще недолго лугом шли, пока на место не пришли.
Мы вышли к берегу реки против селенья Рыбаки.
Здесь плёс раскинулся широко, средь речки остров недалёко.
«Должно сегодня клевать тут». Мы сели под черёмхи куст.
Воды с дождя чуть помутнели, и рыба вышла вся на мели.
 
Одну мне удочку дед дал, даже наживку нанизал.
С меня рыбак был некудышний, я сказал, что буду лишний
Только шум здесь создавать, сам не ловить, деду мешать.
Весь свой исполнив ритуал, дед на наживку поплевал,
Забросил, но без поплавка, надеясь лишь на дрожь кивка.
 
«Ну что ж, дорассказать пора. На чём окончил я вчера?
Ах, да! И начался турнир, что объявил всем Радзивилл.
Сотни две, а может боле, собралось на этом поле
Пеших рыцарей и конных, молодых лет и преклонных.
Все в волненьи ждут начала, солнце лишь в зените стало,
Ухнул колокол в костёле, звякнуло железом поле.
 
На стену пошла стена, стать сильнейшим, цель одна.
Кто останется в седле, тот и будет на коне.
Звон и лязг идёт окрест. У развилки дорог крест.
Старец молится под ним, собачонка рядом с ним.
Прочитав свою молитву, спешит старец на ту битву.
 
Знаком ему железа звон. Всю жизнь с металлом связан он.
Посетил избушку лесника и всё знал, ну, а пока,
Опираясь на клюку, спрятав под кафтан руку,
Он с таким печальным видом, притворился инвалидом.
Не узнать в нём кузнеца, старца вид, не молодца.
 
Там с народом бедным слился, ближе к подмостям пробился,
В толпе Лили не узрел, а подслушать все ж успел,
Что за приз все будут биться, и Радзивилл, вроде, грозится
Выдать некую девицу, та во дворце сидит в темнице.
Кровь в висках его стучит, ведь Лилии позор грозит.
 
А на поле пыль клубится, продолжают стенки биться.
От палашей, секир, мечей, как от крыл чёрных грачей
Отлетают солнца блики, слышна ругань там и крики.
Рыцарь много пудов весит, сам на лошадь не залезет.
Упав с коня в седло не сядет, к земле железо его тянет.
 
К замку старец поспешал, а по дороге всё решал:
«Как дальше быть и делать что?» - никак не мог понять, за что
Новый хозяин невзлюбил. Зачем так подло поступил?
В догадках маялся кузнец. Вот, наконец, пред ним дворец.
Прошёл весь двор, но нет людей. Подвал. Там стражник у дверей.
 
К нему направился хромая, и камень в кулаке сжимая.
Тот стражник не подозревал, что этот старец замышлял.
За два прыжка кузнец пред ним, тот только что-то пробубнил.
Удар по шлему кулаком, и стражник падает, как ком.
Замок амбарный был с секретом, ковал его сам прошлым летом.
 
Ключи у стражника забрал и открылась дверь в подвал.
На грудь упала ему Лиля, её от холода знобило.
Сразу милого узнала, она его всё время ждала
И знала - никогда, нигде не бросит он её в беде.
В любой край света с ним готова, ей не надо век другого.
 
В подвале стражника закрыв, тот что-то мямлил, значит жив.
Ключи забросили во двор, а сами в лаз, через забор.
Они вдвоём ту щелку знали, не раз друг к дружке убегали.
Она к нему в ночную или он к ней в людскую.
За лазом пуща, тёмный лес. Так со двора их след исчез.
 
Они, сбежав от злого рока, любили крепче после срока
Их разлучившего на время. Они теперь, как тое семя,
Что в землю влажную упало, а до того так долго ждало
Своей поры, но пришёл срок, из зерна выбился росток,
Он жаждет солнечного света. Свобода вот - не счастье ль это!
 
А на турнире ждут конца. Уж Радзивилл послал гонца
С приказом: «Лилю привезти, освободив из заперти.
И в лучший облачить наряд». Таков был Михала загад.
Чтоб глаз чужой не зрел её: «Как дальше быть - дело моё».
Турнир прошёл, все ждут сюрприза, нет ни тарантаса, ни приза.
 
На смех был поднят Радзивилл, приз деньгами уплатил.
И чтоб замять всё это дело, оплата золотом звенела.
Окончен праздник, шум и гам, все разъезжались по домам.
Никто о том и не узнал, какой сюрприз всех ожидал.
Задета Каштеляна честь, в ход пустил он зло и месть.
 
Вернувшись вечером в поместье, он обо всём узнал на месте.
Что по дороге тарантас и тот гонец, что вёз приказ,
Был захвачен хромым старцем. Твердил и стражник, оборванцем
Тот был оглушен у подвала, потому Лилия сбежала.
Понял Михал — здесь кузнец. Повешен стражник и гонец.
 
В этот вечер все из свиты были пороты и биты.
Много слуг в ту злую ночь от Радзивилла ушло прочь
По дворам и хуторам, иные в шайки по лесам.
Солнце для людей зашло, до бунта дело уж дошло.
Быть ему в гостях у Бога, не приди к нему подмога.»
 
Погода стала улучшаться, стало небо проясняться.
Сквозь дымку солнца виден диск, лишь ласточек летавших писк
Нарушал здесь тишину, пар тянулся в вышину.
Лист на черёмхе задрожал, когда вдруг ветрик пробежал,
Стряхнув с куста дождя росу, и чайки сели на косу.
 
Коса тянулась до изгиба. Здесь всегда водилась рыба.
Простор и тихое теченье, рыбачить здесь - надо уменье.
Нужны спокой и тишина, ведь рыба видит всё со дна.
Одну поймаешь - вся уйдёт, сиди и жди - вновь подплывет.
Всего боится, стука, звука - рыбалка хитрая наука.
 
Выше теченья перекат. Туда попав не будешь рад.
Там шум волы и буруны, мчится вода сквозь валуны.
С теченьем пенные круги плывут, как пшённые блины.
За перекатом омут и водоворот, реки крутой там поворот.
Она меняет направленье, выходит на простор, где тихое теченье.
 
А тут всегда только песок и мель, всего лишь по пупок.
В этом месте и был брод. С берега на берег скот
Века гоняли пастухи и потому здесь лопухи,
Конский щавель и осот. Ещё, похожая на дрот
Дальних степей растёт трава. Прошла походом татарва,
 
Она её и занесла, когда по этим местам шла.
Так и прижился на лугу кусок степи на берегу.
Дул с луга слабый ветерок. Недвижим был лишь наш кивок.
Чуть шевелилась осока, от струй воды и ветерка.
За островком две цапли сели, чтоб покормиться здесь на мели.
 
Приняли позу истукана. Рыбёшка поздно или рано
На длину тела подплывёт, она её и подберёт.
Речка начала рябить, за кивком дед стал следить
Повнимательней и строже. Ну, и я напрягся тоже.
Ведь волна друг рыболова. Дедок рассказ продолжил снова:
«Продав цыганам тарантас и прихватив весь свой припас.
Лук, стрелы и суму с добром, что был спрятан за бугром,
Верхом, на лошади гнедой кузнец, не бросил и другой,
Сзади та шла на поводу, к ряской заросшему пруду
Чеслав подъехал. Уж темнело, давно за лесом солнце село.
 
Его здесь Лилия ждала. Нельзя им было ждать утра.
Уже, наверно, их хватились. Может, даже и пустились
В погоню слуги их ловить, и им нельзя здесь больше быть.
Сев на лошадей верхом, они свернули на кордон.
Там лесника осталась дочь, ей денег дав, умчались в ночь.
 
Почти два месяца в пути пришлось влюблённым провести.
Сразу мчались на Варшаву и, наверно, были правы.
Быть подальше от беды и запутать чтоб следы.
Так от погони и ушли, настичь уже их не могли.
А на ярмарке в Городне, были проданы и кони.
 
Там, в харчевне, съев обед, и ушли они с тех мест.
Закупив продуктов, соли - их не видели там боле.
Потом ловцы по всей Городне искали их, но было поздно.
Шли лугами, шли лесами и пока не знали сами,
Когда конец будет пути, где приют себе найти.
 
Молодые, силы много, их в Смургонь вела дорога.
Знал Чеслав, ему отец говорил, что есть кузнец
Из далёкой их родни, сюда к нему и шли они.
Пробирались лишь ночами, чтоб не стреться с палачами.
Обходя жильё, дороги в кровь избили себе ноги.
 
И вот ночью, в конце лета, они пришли на место это,
Где мы рыбачим, отдыхали. Было темно, рассвета ждали.
Сушились, греясь у костра, ночей холодных уж пора.
К костру старушка подошла, на луг за травами та шла,
Лишь до восхода в травах сила. К огню погреться их спросила.
 
Не получив ни нет, ни да сказала так: «Что за беда
Сюда Вас, детоньки, загнала? Как будто бы о них всё знала.
«На Ваших лицах вижу горе, но всё уладится, и вскоре».
Лиля, Чеслав поражены, делать что они должны?
Встать и дальше вновь бежать иль всю правду рассказать?
 
Смотрят друг другу в глаза. По щеке Лили слеза
Покатилась и упала, она чувствовала, знала –
Теперь не двое их на свете, под сердцем бьётся кто-то третий.
«Не тужите, мои детки, вот пойду, соберу кветки,
Корешков, божей травички, наберу воды в криничке
И приду сюда за вами. Отдыхайте, будь Бог с вами».
 
Бабка их перекрестила, сарафан свой засучила,
И ушла, как и явилась, им как будто всё приснилось.
Была старушка и вдруг нет, остался только росный след.
Бабка растаяла в тумане, они уснули, как в дурмане.
Никем не ведомая сила от старушки исходила.
 
Всех лечила, исцеляла, много трав лечебных знала
От рожи, язвы и желтухи. Лучшей бабки–повитухи
Не знавал никто окрест. У кринички по ней крест.
А покоится старушка, где была её избушка.
Тебе то место покажу, когда всю быль дорасскажу».
 
Сгустились в небе облака, притихла, потемнев, река,
Закапал дождик негустой. Там, на мели, за косой
Плеснула рыбина большая. Пролетела скворцов стая
И опустилась на кусты. От их шума, суеты
Оживилась вся округа, чабрецом тянуло с луга.
 
Зазвенел колокол в церквушке, она за речкой, лишь макушка
С крестом виднелась за горой. Голубей и галок рой
Оттуда с криками сорвался, а над водой долго катался
Звон, потиху умолкая, в водах речки утопая.
Воздух наполнен тишиной, лишь дождик шепчется с водой.
 
«Стадо гнал в поле пастух, первый луч упал на луг,
Прогоняя прочь туман. Вернулась бабка к ним на стан.
Сон тревожить их не стала, траву пучками повязала.
На колени к солнцу стала и молитву прочитала.
Поклонилась до земли, их разбудив, вместе пошли.
 
Ночью зря Чеслав и Лиля речку вброд переходили.
Потемну Смургонь прошли, теперь назад по пояс шли.
Потом вдоль густого леса, наконец пришли на место.
Гостей старушка накормила, рассказать всё попросила.
Сказала, выслушав рассказ: «Теперь жить будете у нас!».
 
А в это время Радзивилл их вне закона объявил.
Деньгами щедро он одарит того, кто беглецов поймает.
За голову любого, немало и немного
Он обещал озолотить, коня и сбрую подарить.
Зря жил надеждой Радзивилл, никто ему не подсобил.
 
Он всем пришёлся не по нраву, за жестокость и расправу,
Творил которую при власти. Ведь все невзгоды и напасти
Начались с его приходом. И на Несвиж идти походом
Собирался люд восставший, но Михал, обо всём узнавший,
У властей помощь попросил, повстанцев всех переловил.
 
Страшной была его расправа, и с тех пор дурная слава
За ним ходила по пятам. Где появлялся, сразу там
Страх охватывал людей. Осиротил много детей.
Слезами вдовы утирались, повсюду стоны раздавались
От нестерпимых мук и бед», - сказал и прослезился дед.
 
Он как-то сник и замолчал, дождик сеять перестал.
Дед вытер слёзы рукавом и лишь теперь сказал о том.
Что он из рода кузнеца, и что Чеславова отца
Звали люди Данюшом. Про то ещё скажу потом.»
Опять небо посветлело, подул ветрик, потеплело.
 
Дедуля вроде бы дремал. Теперь понятна мне печаль,
Что растревожила Антони, ведь это его древа корни
Подрубались с тех времён. Сохнет древо, и лишь он
Жёлтым держится листком. Осень дунет ветерком,
Унесёт лист в никуда, засохнет древо навсегда.
Вскоре умер мой дедок, но не так, как тот листок.
Что унесло ветром в никуда, не оставив и следа.
После себя оставил дед, быль - легенды этой след.
И всё, что дед тогда сказал, с его слов я записал.
Кто быль эту прочитает, о речки прошлом всё узнает.
 
Дедок оставил о себе то, что я пишу тебе,
Уважаемый читатель. Я, конечно, не писатель
И тем паче не поэт, но про то, о чём мне дед
Рассказал за те два дня (Внук ему я – знать, родня),
Исполнять хочу наказ, для меня он - как приказ.
 
Мне Антони как родной, каб не он, какой бедой
Всё б окончилось тогда, тонул в речке я когда.
Так молчали мы вдвоём, каждый думал о своём.
Дедок, наверно, о себе, а я о дедовой судьбе.
Нелегко, видно, ему жить на свете одному.
 
«А на хуторе у бабки, елей где повисли лапки.
Обзавёлся кузнец землянкой и зажил вдвоём с беглянкой.
За шесть вёрст ходил в Смургонь. В горне разводил огонь.
Кузнецу там подсоблял, иногда и сам ковал.
Чеслав ведал своё дело, в его руках железо пело.
 
Тот кузнец приметил сразу, видно опытному глазу.
Перед ним большой талант. Как возьмёт металл в захват,
Молот в руку - всё готово, будь то серп или подкова.
В конце зимы позвал к себе и сказал, мол, я тебе
Дам металл на инструмент, смастери - другого нет.
 
Для начала дам угля, кузницу ты у жилья
Своего сооруди, коль что надо, приходи.
Подскажу и подсоблю, за талант тебя люблю.
Мастеров я много знал, но такого не встречал.
По весне, лишь снег сошёл, от старика Чеслав ушёл.
 
Отбив тому поклон земной за то, что в осень и зимой
Старик Чеслава приютил и щедро за труды платил.
Что не отдал одних беде, поддержал при их нужде.
Словом, делом что помог и не выгнал за порог.
Ведомо было кузнецу, что помогал он беглецу.
 
Ещё в пути, в одном костёле, что на пригорке в чистом поле
Находился у селенья, там богатое именье,
По всему видно, находилось, не зря рожь густо колосилась.
Лиля с Чеславом повенчались, в грехах ксендзу исповедались.
Тот их маленько пожурил, грехи им всё же отпустил.
Водой святою окропил и в дальний путь благословил.
 
Говорю это к тому - троим, и больше никому
Было о прошлом их известно. Во времена те повсеместно
Люду разного скиталось, от гонений, долгов скрываясь.
По селениям, лесам, по святым монастырям.
Ведь здесь тогда жилось вольготно и селились тут охотно.
 
Бабку, Лилию и Чеслава уважали все по праву.
Больных бабка исцеляла. Лиля бабке помогала
Собирать травы, коренья, приготавливала зелья
Сама училась понемногу врачевать, молиться Богу.
Слово божее, травичка и та Криничная водичка
Больных много излечили. Жаль, о них теперь забыли.
 
Скоро вестью доброй слава разнеслась и про Чеслава.
К кузнецу в любой дня час, принести можно заказ.
Тот недорого, добротно, на две пары лошадь плотно
Подкуёт, и вся работа стоит четверть пуда жита.
К их жилью по краю лога, с тропки сделалась дорога.»
 
Обнажил дед седину, ветрик поднимал волну.
А там, выше переката, где дедка стояла хата.
Голосил петух без толку. Под лопух к себе у норку
Мышь тянула злака колос. За рекою бабий голос
Прокричал: «Сюда иди! Утонешь - домой не приходи!»
 
Клевать рыба не хотела. Стрекоза на уду села.
Где чувствительный кивок. Повис в небе ястребок.
Быстро крыльями махая, в траве добычу выглядая.
Воздух свеж и пахнет мятой. Облака пушистой ватой
Плыли плавно на восток. Недвижим был лишь наш кивок.
 
- Будем ждать позднее клёва, - разговор дед начал снова:
«Здесь в былые времена вековых дубов стена
По обе стороны реки, вплоть до селенья Рыбаки,
Всё это место занимала. Не раз река русло меняла
И эту рощу подмывала, песком и илом замывала.
 
Но в прошлом веке те дубы паны срубили на срубы.»
На дне реки и по сей час дубы, счернев, лежат сейчас.
Затвердели с давних пор, не берёт их и топор.
Сохранила их река ещё на многие века.
Тех дубов боялись дети, рыбаки здесь рвали сети.
Тут живет налим и сом, где омут крутит колесом.
 
«Вода покинула луга, река вернулась в берега.
Почки вспухли на берёзах. На цветущих в долах лозах
Первый мёд берёт пчела, зиму прожив, не умерла.
Подождав ясной погоды, отнёс Чеслав туда колоды.
Лисица в нору залегла, щениться ей пришла пора.
 
Своя пора всему всегда. Летят столетья и года,
Имеет всё свой срок и час, и кузнеца род не угас.
Так, на святой денёк Юстына, Лилия родила сына.
Всем похож был на отца, он и продлил род кузнеца.
Из того рода я последний, всему теперь лишь ты наследник.
 
Невелико моё наследство. Но хорошо я помню детство.
Когда-то жили мы богато. Умру, невелика утрата.
Того, что было, мне не жаль, оно, как тучки эти вдаль
Проплыли, нет от них следа. Уйду из жизни, а беда,
Что случилась с их семьёй, боюсь уйдёт вместе со мной.
Не научился я писать, могу лишь по слогам читать.
Не нахожу другого средства, как передать своё наследство
Тебе, внучок. Спокойно буду помирать, ты слово дал всё записать.»
Дед так со мною рассуждал, пока кивок не задрожал.
За удилище он взялся, даже с места приподнялся.
Нипочём ему весь свет, дед подсечки ждёт момент.
Перестал кивок дрожать, леска стала чуть визжать.
Натянулась под теченье, дедок подсёк в одно мгновенье.
Всем известный был рыбак, хотя рыбачил просто так,
Не в корысть, для интереса, а в это время в воде леса
Натянулась, как струна, вот-вот не выдержит она.
 
Старик стал леску попускать и с катушки распускать.
Рыба, почуяв слабину, уйти стремилась в глубину.
Дед опять подтянет леску, так, наделав много плеску,
Воевали минут пять. Не удалось рыбу взять.
Оборвался поводок. Дедок побил себе задок,
Опрокинувшись на спину, ну, а рыба ушла в тину.
 
Дед присел, в коленях дрожь: «Против силы не попрёшь.
Весу в ней на четверть пуда, хорошо цела хоть уда».
Обижался мне дедок, цепляя новый поводок.
Успокоится не мог, что словить рыбу не смог.
Шептал что-то дед в усы, взгляд кидая вдоль косы.
 
Он узелок не мог связать - в пальцах дрожь не удержать
От азарта и волненья, подводило также зренье,
Девяностый шёл годок. Привязал я поводок
Так, как дед мне показал, я его и завязал.
Самокрутку дед скрутил, чтоб успокоиться, курил.
 
«Опять поклёвку будем ждать, может, успею досказать
Ту быль-легенду до конца. Когда семья у кузнеца
На человека стала больше, волненья начались и в Польше.
Радзивилл умчал в Варшаву добывать себе там славу,
Где с повстанцами сражался и над людом измывался.
 
Где появлялся, всюду беды. С размахом праздновал победы.
Разгул, турниры и пиры были в моде той поры.
Польша, Беларусь, Литва натерпелись от родства,
И Радзивилловской семьи, много где сожгли огни
Их фольварки и именья - народа кончилось терпенье.
 
Но власть была сильней народа, длилось всё чуть больше года.
За это время Радзивилл о кузнеце почти забыл.
Не до него было ему, уцелеть бы самому.
Хотя и храбрым был в бою, всё ж дрожал за жизнь свою.
Неумолимо время мчится, кто-то мрёт, кто-то родится.
Так незаметно год прошёл, Юстын уже под стол пошёл,
Назвали сына так в семье, у Лили был Юстын в родне.
Здоровым был и быстро рос. Отправляясь на покос,
Чеслав с собою сына брал, отцу, конечно, тот мешал.
Но так велось в нашем роду, всех с детства приучать к труду.
Ещё два года пролетело, кузнец наладил своё дело.
Трудился он в поте лица. Всё время сын возле отца.
Размазав сажу по лицу, с усердьем помогал отцу.
От той помощи лишь беды, с ним не раз отец беседы
Проводил, повысив голос, нежно гладя его волос.
 
Всё ладно было в их семье и при бабкином жилье.
Вскоре новый домик вырос. Коровку по утрам на выпас
Кузнец из стойла выгонял. Бричку на лошадь поменял,
Ковал которую для пана. В лесу обширная поляна
Была распахана под поле - большое для семьи подспорье.
 
Благодаря бабуле, Лиля тайны леченья изучила.
Исцеляла всю округу, Чеслав поддерживал супругу
В таком мудрёном её деле. А бабка сразу углядела
Талант, данный Лиле богом – она, бывало, гнутых рогом
От радикулита выпрямляла, и грыжу, вывихи вправляла.
 
Тут лечился весь окрест, шли больные с дальних мест
Свои болезни излечить, трав настои получить
Для лежачего больного. Исцеляла Лиля много
Людей бедных и богатых, судьбой обиженных и знатных.
Когда о ней узнала знать, беду пришлось не долго ждать.
 
Не долго счастье продолжалось, в дверь к ним беда уже стучалась.
Живя поблизости у брода, где проходила тьма народа.
К ним заходили, заезжали и всегда помощь получали.
К Чеславу лошадь подковать, и к Лилии, чтоб боли снять.
Всем всегда рады помочь, будь то утро, день иль ночь.
 
Передаваясь с уст в уста, неслась по миру слава та,
Об исцелительнице Лиле. Её та слава и сгубила.
То будет летом, а пока - текла по-прежнему река,
Росли дубы по берегам, упав в неё то тут, то там,
Водою вешнею подмыты и на века ею же скрыты.
 
Они всему лишь очевидцы. Немало с той поры водицы
В нашей речке утекло. Илом долы занесло,
И дорога та размыта, лесом поле то покрыто.
А где река меняла русло, там старицы сверкают тускло,
Ряской-тиной зарастая, живут теперь там уток стаи.
 
Где был хутор кузнеца, всё заросло, лишь от крыльца
Камни фундамента остались. Елей лапы не махались,
Их спилили на дрова. Лесная папороть-трава
Это место обступила. Дождевой водой размыло
Ту землянку, лишь ровок и от кузни бугорок
Из чернеющих углей - всё, что дошло до наших дней.
 
По сей день на месте том, возможно, и стоял бы дом,
Но так случилось, та беда гостьей незваной шла сюда.
После того, как в вешний день, когда ещё от солнца тень
Перед полуднем уменьшалась, по тракту Несвижа промчалась
Лошадей исправных пара и у крыльца подъезда стала.
С кареты вышел, чуть хромая, по ходу кучера ругая,
По мостовой что сильно гнал. Он от езды такой устал.
Был больше месяца в пути, места и наши посетил.
И проезжая этот брод, узнал, что здесь сейчас живёт
Врачевательница Лиля. Его раны опять ныли.
 
Он излечить никак не мог израненных войною ног.
Славным рыцарем он был, в боях те раны получил.
Не мог никак он боль унять, та о себе давала знать.
Всю объездил он Европу, но от леченья мало проку.
Так, в конце мая, поутру, свернул он к кузнеца двору.
 
Кучер больного внёс в избушку, его там приняла старушка.
Тот ей поведал свои беды и после долгой их беседы
Позвала бабушка внучка. Гостю налила молочка.
Сказала, что Юстын-внучок, сбегает быстро на точок,
Оттуда кликнет молодицу, её красотку-ученицу.
 
Долго Лилия и бабка, уложив его на лавку,
Врачевали его раны. Два воды крыничной чаны
Разместили во дворе, где воду грели на костре.
Из трав готовили в них взвары, мази делали на пары.
Повторялось всё семь дней. Больной сам вышел из сеней.
 
Затянулись его раны и от счастья, словно пьяный,
Долго их благодарил, щедро златом одарил.
Боль куда-то улетела, лёгким стало его тело.
Слезу на радостях пролил и к себе в Несвиж укатил.
Тот рыцарь так и не узнал, что он сюда беду назвал.»
 
Дедок на время замолчал и в глазах его печаль.
Он задумался, притих. Ветерок совсем затих.
Лишь вдали раскаты грома, парит прелая солома,
Что в стогу по тот бок речки. Там в кучу сбилися овечки
И кружили хороводы как на скорый смен погоды.
 
От рассказа дед устал и потихонечку дремал.
Не стал тревожить старика. Катит воды вдаль река.
От кроны клёна легла тень. Уже к закату клонит день.
Недолго дедка подремал, теперь сидел и лишь зевал.
Потом повел дальше рассказ. Я окуну в его и Вас.
 
Михал, надежду потеряв узнать, где Лилия, Чеслав,
Уже в летнюю пору у соседа на пиру
Подслушал разговор такой между графом и вдовой
Виленского каштеляна: «Я свои больные раны
Излечил близ Данюшева, севернее замка Крево.
 
Хуторок там, у реки, против селенья Рыбаки.
Там на хуторе в любви живут дружно две семьи.
Стара бабка-повитуха и кузнец с женой, та молодуха
Залечила раны мне, о чем не снилось и во сне.
Вся Европа не смогла, а Лиля с бабкой помогла.
 
В миг всё понял Радзивилл, кто на хуторе том жил.
Он решил без промедленья посетить это селенье.
Беглецов вернуть назад и прилюдно наказать.
А если вымолят прощенье, пусть тогда свое уменье
Творят здесь на пользу мне, врачам в зависть и родне.
 
После сытного обеда Михал откланялся соседу.
Оставил раньше званый бал, галопом в замок ускакал.
Отряд охраны с собой взял, один теперь не выезжал.
Шайки по лесам сновали, боялся, чтобы не напали.
Четвёрку цугом заложил, и на расправу укатил.
 
В тайне всё это держал, потому как он не знал,
Чем окончится всё дело, злость и ненависть кипела.
Ему верилось в успех, потому и был тот спех.
Самолюбив был Радзивилл и позор свой не забыл.
Но не смыть позор водой, так обернулось всё бедой.
 
Начало лета, сенокос, все люди вышли на покос.
Лес ещё чернел стеной. Восход солнца за горой
Обозначил чуть рассвет. Оставляя росный след,
Кузнец шёл на свой надел, но в покос стать не успел.
У брода стражники, карета - Радзивилла свита это.
 
Чеслав всё понял, как тут быть? Домашних надо упредить.
С луга он свернул в дубраву, обежал ту переправу.
Напрямик, через лесок, бежит кузнец на хуторок.
Он устал, тяжело дышит, но уже близко, видны крыши.
И всё ближе конский топот, всё ж успел закрыть ворота.
 
Разбудил жену, нет сына. Бабка с вечера Юстына
Забрала к себе в избушку, разбудить надо старушку.
Но опоздали, не успели, стражники во двор влетели.
У плетня стала карета. Больше солнечного света
Не увидят молодые. Как с цепей на них псы злые
Напали стражники гурьбой, схватили, увели с собой.
 
К карете пленных подвели, из неё вышел Радзивилл.
И зло сказал: «Пришла пора, за бегство с моего двора
Передо мной ответ держать. Стоит мне лишь приказать,
Казнят вас сей же час. Один у вас остался шанс.
Пощады у меня просить и верой, правдой мне служить.
 
Но не дождался он мольбы, и властелином их судьбы
Остался Радзивилл. Их, может, он и пощадил,
Если б Чеслав и Лиля у него прощенья попросили.
Те в рабство не хотели снова, и их судьбу решило слово:
«Казнить!» - то слово было, трясло от гнева Радзивилла.»
 
Антони замолчал на час. Думал я, о чем сейчас
Задумался дедок? Ведь с тех времён не малый срок
До сей поры прошёл. Чрез поколенья след дошёл
До нас, передаваясь из уст в уста, дошла до нас быль та.
Наверное, уверен дед теперь, что он открыл для были дверь.
 
Печален вид у старика. Близка была ему река.
Близок луг, хвойный лесок и тот заросший хуторок.
Где предков Родина была. Откуда бабка унесла
В то утро спящего Юстына: «Кузнец узрел, как его сына
Старушка по двору снесла и незаметно в лес ушла.
 
Лишь в лесу спряталась старуха, шепнул кузнец жене на ухо.
Мол, сын спасён и нам пора бежать подальше от двора.
Бежим на луг, там косари, ещё с утренней зари,
Выкашивают лог. Может нам поможет Бог
Найти спасенье там. Шептал жене Чеслав, а сам
В грудь ударил Радзивилла, помчался с Лилей, что есть силы.
 
С дола подняли Радзивилла, дрожь его от гнева била.
Ни на турнирах, ни на войне, он ни разу на земле
Не лежал с таким позором. Обругав недобрым словом
И себя, и всю прислугу в седло вскочил и прямо к лугу
Гонит он коня галопом. Вслед за ним охрана скопом.
 
Вернулась бабка через день, от всех строений лишь плетень.
А на месте их жилища дымило чадом пепелище.
Было неведомо старушке, что за дорогой на опушке,
Куда свели Лилию, Чеслава, в то утро перед днём Купала,
Начало этой были есть, им стоила чего любовь и честь.
 
Видишь, внук, тот дуб средь луга, там настигла их прислуга.
Хоть прошло много столетий, он всему тому свидетель.
Говорил ещё мой дед, что и там когда-то крест
У ствола дуба стоял. И не раз его ломал
Ледоход в разлива час. Повторить бы крест сейчас.
Пусть стоит на месте том, людям в память о былом.»
 
Антони снова замолчал. Не на кивок глядел, а вдаль.
Прошёл час, а может боле. Уже пастух с обеда в поле
Зазывал, трубя, скотину. И после шума, когда в тину
От нас рыбина ушла, и с мели рыба отошла
Теперь всё чаще на мели расходилися круги.
 
Подплывала рыба снова, мы с нетерпеньем ждали клёва.
Шары из глины дед комкал, туда приманку добавлял
И бросал теченья выше. За рекой, на дома крыше,
Слышен клёкот аистиный. Муха в путах паутины
Билась, в судрогах кончаясь. По волнам, чуть-чуть качаясь,
Как снежок, белым-бело перо лебедя плыло.
 
Дед рюкзак к себе привлёк, из нутра его извлёк
На два литра котелок, из чистой марли узелок.
Там был перец, лист лавровый, перочинный ножик новый.
Соль, картошка и морковка, лука целая головка,
Спичек полный коробок, всё имел с собой дедок.
 
Он в поход всегда готов, для костра только нет дров.
Дед послал меня в лозняк, для костра собрать сушняк.
«Сварим мы с тобой ушицу, не зря криничную водицу
Я захватил с собой заране». А я сказал, что на кукане
Рыбы нет, может, не будет. «Внучок, сходи, а рыба будет».
 
Сказал дедок, смеясь глазами, и я пошёл, пожав плечами.
Смочив ноги по росе, спугнув чаек на косе,
Я ворох хвороста принёс. Пустив леску на весь плёс,
Антони вновь с рыбой боролся. Худым коленом дед упёрся
В бугорок у самой речки. Выкинув из воды свечку,
Голавль бился на крючке, но скоро стих, уже в сачке.
 
Отложив уду в сторонку, дед опять полез в котомку.
Там недолго ковырялся, отложив рюкзак, смеялся
Над собой за свою память. А ошибку чтоб исправить,
Шлёт меня на хуторок. Другой с хлебом узелок
Он оставил на столе. Пришлось бежать за хлебом мне.
 
Я по лугу напрямки, через низинки, бугорки.
Где бегом, где быстрым шагом, деда склероз исправил разом.
И вернулся точно в срок. На рогулях котелок
Крышкой звякал, пар пуская, чудный запах испуская.
Там уха почти готова, дедок рассказ продолжил снова:
 
«Сниму сейчас я котелок, поставлю здесь на уголёк.
Пусть ушица потомится, с приправы горечь удалится.
Брошу рыбины полову и обед будет готовый.
Ты ухи такой не ел». Я с дедом спорить не посмел.
Из котелка пахло приятно, что хороша уха, понятно.
 
«Дальше слушай быль, внучок, молодым был тот дубок,
Толщиною, может, с ногу и в последнею дорогу
Под ним отправили Чеслава. Но о силе его слава
Долго помнилась в народе. Шестерых, сказал дед, вроде,
Он с собою прихватил. Если б не хитрый Радзивилл,
Не погиб бы там кузнец. Тот на него набросил сеть.
 
Чеслав запутался в сети, только тогда смог нанести
Радзивилл удар мечом. Ещё с пораненным плечом,
Долго, кровью истекая, бился кузнец, жердью махая.
Но покидали его силы, он принял смерть от Радзивилла.
Там и умер под дубком, крест лишь в память был о том.
 
По лугу заливному к кузнецу на допомогу
Уже бежали косари, и в свете утренней зари
Блестели косы, пики вил. Поздно понял Радзивилл,
Что к переправе не пробиться и с косарями надо биться,
А это значит - смерть. Один всего лишь выход есть.
 
К реке по лугу отступать, иначе жертв не избежать.
Не уцелеть ему в бою и спасти чтоб жизнь свою,
Карету бросил и прислугу, а кузнеца избитую супругу
Коню на холку взгромоздили, в седло Михала усадили.
Помчали кони их к реке, набат был чутен вдалеке.
 
Людей сзывая по тревоге, уже с селений по дороге
Народ спешил в сторону брода, для Радзивилла нет отхода.
Свободен путь на перекат, туда он двинул свой отряд.
Утонуло там их много. Пусть, туда им и дорога.
Стал для них, как сущий ад, этот с камня перекат.
 
Но не стало здесь и Лили, воды речки схоронили
Эту женщину тогда. Так её тело никогда
Из пучины и не всплыло, но округа не забыла
Её щедрость, простоту, нежность, жалость, доброту
К больным людям и убогим. Вернула здоровье, силы многим.
А чтоб её не забывать, речку Лилией стали звать.»
 
Дедок снова замолчал, на лице его печаль.
Плакал дед, тряслась бородка. По реке пустая лодка
Одиноко вниз плыла. У черёмухи ствола
Кузнечик звонко стрекотал. С неба луч косой упал,
Заиграв в капле слезы. В густых зарослях лозы
Птичка голос подавала. Засверкав, слеза упала
На сырой песок. Дедок смотрел на тот лесок,
Где кузнеца стояла хата, и где трагедия когда-то
Разыгралась на лугу. О ней теперь лишь я могу
Рассказать и всем поведать всё, что мне пришлось изведать,
Слыша дедушкин рассказ. Исполнил я его наказ,
О чём ничуть не сожалею и пишу так, лишь как умею.
Читатель мой, меня прости. Но назад уж нет пути.
Окончить надо, начал раз. Дальше слушай были сказ:
 
«Есть, внучок, ещё секрет», - продолжал рассказ свой дед.
Огляделся он кругом. «Расскажу, внучок, о том,
Как раскулачили меня. Гектар леса, луг, земля –
Всё было куплено у пана, ведь и даже та поляна,
Где кузнеца было жильё, когда-то было всё моё.
 
Но пришли большевики, нас записали в кулаки.
В дом налетели, как гроза, не пощадив и образа.
Оставив рваные обои и на лице одни побои.
Что смогли, всё растащили и повестку мне вручили,
Мол, «Явиться в сельсовет» - а там суд, и десять лет.
 
Потом в северных широтах, я, с худой резины в ботах
И за что только страдал, поклоны в шахте отбивал,
Киркой тяжелою махая, руду из недр вынимая,
Проклиная белый свет без конца, все десять лет,
От звонка и до звонка», - Дед отвёл взгляд от кивка.
Он подсел ко мне поближе, заговорил, но уже тише:
 
 
 
 
«Тогда, внучок, не всё нашли, когда добро всё унесли.
Было у нас в надёжном месте золотых монет штук двести
В чугунке зарыто. Для гусей и кур корыто
Это место прикрывало. Там в земле оно лежало.
Моя старуха об этом знала, со мной добро то зарывала.
 
А ещё там был браслет. Мне говорил когда-то дед,
Что браслет тот Радзивилл под тем дубом обронил».
Дед на дуб тот показал, где я еще вчера лежал.
«Он в горячке не заметил, что браслета нет на месте.
Бабка там его нашла, потом Юстыну отдала.
Вроде камушки просты, видел бы внучок, их ты
В лучах солнечного света. Не припомню уже цвета
Тех камней, но вот алмаз, был почти с коровий глаз.
Где теперь всё, не пойму? Когда мыкал я тюрьму,
Умерла моя старуха. Я вернулся, но до слуха
Не доходило моего, чтоб находил кто-то его,
 
Тот чугунок с добром. Я ознакомился с двором
И ощупал его весь, может спрятан он не здесь,
А на усадьбе кузнеца», - дед сменился чуть с лица,
Замолчал и отвернулся, за кисетом потянулся,
Закурил, дымок пуская, и покойницу ругая:
 
- Перепрятала старуха, - помянул он злого духа
И ещё нечисту силу. - Унесла с собой в могилу.
Пусть оставила б хоть след, - не со зла ругался дед.
«Ещё версия одна, помню, как моя жена
Ходила часто к тем крестам и молилась долго там.
 
Я про крыничку и дубок. Может, там тот чугунок».
Ты там его, внучок, ищи, а найдёшь, мне сообщи.
Где зарыт он неизвестно, а узнать всё ж интересно.
Ведь пропадёт добро зазря, если найдёт кто втихаря.
В тех монетах проку нет, уж больно был богат браслет».
 
Ещё недолго посидели, оба молча поглядели
На перекат, на луг, на дуб, и пока наш рыбный суп
Доходил на угольках. У деда слёзы на щеках
Высохли, оставив след. А тем временем обед
Был уже готов. В костерок немного дров,
Чтобы было веселей, дед положил поверх углей.
 
Костерок сразу дымился, огонёк потом пробился.
Хворост дружно стал трещать, пламя весело плясать.
Так под пляску огонька мы уху из котелка
Дружно ложками хлебали, чёрным хлебом заедали.
Выпекал его сам дед. Съели весь, до дна, обед.
 
Котелок дедок помыл, костерок водой залил.
А потом песком засыпал. Воды Криничной с фляжки выпил.
Поблагодарив Бога за обед, рассказал ещё мне дед
О том, что бабка и Юстын ещё годик не один
По селениям скитались и с сумою побирались.
 
Лечили травами людей, но потом на хутор сей
Возвратилися опять, бабка смерть свою принять
Не хотела на чужбине. Надо было о Юстыне
Позаботиться старушке и в той землянке на опушке,
Где Юстын сделал первый шаг, затеплился вновь очаг.
 
Ему было десять лет, когда по бабушке тот крест
У кринички был поставлен. Юстын людьми не был оставлен.
Кузнец его к себе забрал, своему делу научал.
Вышел мастер неплохой, но больше он дружил с сохой.
Его манила лишь земля, лишь в сорок лет своя семья
Появилась у Юстына, и ему послал Бог сына.
 
Потом здесь часто Радзивилл свои порядки наводил.
Не мог позора он простить. Нелегко было сносить
Людям казни и побои, незаконные поборы.
Не раз то место посещал, на лугу, где крест стоял.
Мне говаривал мой дед, что искал он там браслет.
 
Тот, что под дубом что потерял, когда расправу учинял:
Видно, дорог был ему. Вот, наверно, потому
Данюшей род невзлюбил, мужчин почти всех загубил.
Попали те ему в немилость и так до смерти его длилось.
Дошёл тот слух и до Михала, что речка Лилией зваться стала.
 
Издан был приказ такой: «Кто живёт по-над рекой.
Речку Лилией не звать, а непослушных наказать
Безо всякого суда. И того пускай вода
Этой речки и погубит, кто о приказе том забудет».
С того приказа, ох, немало тогда народа пострадало.
 
Так под страхом смерти стали, люди забывать, что звали
Речку Лилией когда-то. Вот почему для меня свято
Это имя и река». Понимал я старика
И полюбил за те два дня, стал для меня он как родня.
И теперь передо мной дедок встаёт, как бы живой.
 
Показал рукой дед вдаль: «Где ты, внук, ещё видал,
Чтобы речка так петляла, направление меняла.
То на север, то на юг, а бывало часто, вдруг
Русло бывшее кидала и по лугу промывала
Новый путь. А вот в чём дело, ведь тогда Лилии тело
Не нашли, сколь не искали, хотя точно люди знали,
Без неё Михал ускакал, когда с брода убегал.
 
И по сей день ещё река усердно моет берега.
Истощала, обмелела, но прародительницы тело
Не нашла пока. Может быть ещё века
Вымывать будет дубы, чтоб найти её следы.
Но не найден её след и не стоит по Лилии крест.
 
Но у меня есть Лилии след-медальон, что дал мне дед.
Сохранил его Юстын, а потом Юстына сын
Передал ту память детям. С медальоном теперь этим
Я расстанусь навсегда, пусть тебя теперь всегда
Хранит этот медальон». С шеи сняв, закончил он,
Поцеловал, перекрестил и мне на шею нацепил.
 
У меня он и поныне, память о Чеславе, Лилии, Юстыне.
Его я тоже сохраню, на память внуку подарю.
Вдаль глядел дедок куда-то: «Вот, внучок, что тут когда-то
Произошло на нашей речке. Как огарок я от свечки,
Мало жить осталось мне на грешной этой земле.
 
Догореть хочу с надеждой, что я буду не последний,
Кто историю ту знает. Ты обещал, что свет узнает
То, что здесь произошло, хочу, чтоб всё в народ пошло».
Исполняя волю деда и моя с Вами беседа
Затянулась допоздна, но меня тешит одна
Дума о том, что ты, читатель, будешь реки моей воздыхатель
До конца быль дочитав и о речке всё узнав.
 
Быль увидела бел свет, правда это или нет.
Тут не нам с тобой решать. Дед просил лишь записать.
Может выдумал он что, я описал лишь только то,
Что дедок мне рассказал. И думал я, когда писал:
Пусть быль эта о реке и дед, что жил на хуторке.
По нраву вам придется, любовью к речке отзовётся.
 
Дедок надеялся, рассказ сознанье пробудит у Вас
И любить речку заставит, а в душе Вашей оставит
К ней любовь и состраданье. Титул Ваш и Ваше званье
Ей не важен, и всегда, у Вас радость иль беда,
Вас обмоет и напоит, Вам всего лишь только стоит
Отнестись к ней с уваженьем, и она Вас без сомнений
Отблагодарит за всё сполна. Её чистая волна
Обласкает Ваши ноги, все пути к ней и дороги
Если будут в чистоте. Даже если в суете,
Отъезжая от реки, затушите костерки.
 
Мусор в ямки уберите, за собою приберите.
Всё оставьте, как и было, и сюда вернуться мило
Вам захочется опять. Как всё это не понять?
Стыдно мне порой за Вас, ведь зависит всё от нас.
 
Лишь от нас, что говорить, мало речку лишь любить,
Тешась ею в час досуга. В тебе река увидит друга,
Если будешь с нею дружен, тогда и ты ей будешь нужен.
Иначе нечего здесь быть, если природу не любить.
 
Вредить - себя не уважать. Таких от речки надо гнать.
В городах сидят пусть лучше, не место им на речке, в пуще.
Вот и всё, конец рассказа и для опытного глаза,
Как всегда, со стороны, ошибки все мои видны.
 
Вам видней, вопросов нет, - все же выпустил я в свет
Эту легенду-быль. Дед меня бы похвалил
Лишь за то, что описал то, о чём он рассказал.
Не упустил я ничего, весь передал рассказ его.
 
Но вернёмся вновь назад. Уже близок был закат.
Солнце в тучу заходило, по теченью уносило
С переката хлопья пены. На лугу от леса тени
Расползлись, как на холсте. Не описать по красоте
Пору вечернего заката, всяких красок тут богато.
 
Их невозможно описать, всё это надо увидать.
Любуясь этой красотой, пьянеешь сердцем и душой.
Как не любить мне свою речку, раз ещё в детстве та уздечку
Мне надела, зануздала, к себе еще сильней призвала
После дедушки рассказа. Посещая раз от раза
Ей всё больше восхищался. Много по свету скитался -
Лучше нет моей реки! Не напрасно кулики
Хвалят все своё болото, в это вериться мне что-то.
 
Солнце спряталось за тучу, как из белой ваты кучу.
За ним месяца рожок, присев тучке на горбок,
Вслед за солнцем поспешал, молодой ещё, устал
И присел, чтоб отдохнуть, завершая тоже путь.
 
Вся природа притаилась, уже в небе засветилась
Первая звезда. Слышен уток крик с пруда,
На лугу что был, там уж дождик моросил.
Обходя нас стороной, и нам пора уже домой.
 
Я и мой дедок Антони, другу друг пожав ладони.
Разошлись, но не прощались. Много раз потом встречались
Мы с дедком на хуторке. Но чаще просто на реке
Заводили с ним беседу, чем-то нравился я деду.
И дедок был мне приятен, старый, добрый мой приятель,
Быль-легенды той сказатель и Вам спасибо, мой читатель.
 
г. Сморгонь
2002 год